Боротьба кримських татар за повернення до Криму у 1960-х за спогадами Енвера Аметова

Энвер Аметов, Любовь к Отчизне всеми нами движет, Симферополь: Издатильський проект Миллий Фирка, 2014, 7-27:

… В национальное движение я включился в 1966 году в г. Кувасае. Национальным движением в г. Кувасае руководил Сервер Исмаилов родом из села Теберти Крым АССР. А в октябре 1967 года я, вопреки желанию власти, вернулся на Родину из ссылки. Первый раз я смог продержаться на родной земле почти год — по август 1968 г. Всё это время боролся с активным противодействием властей. Эта борьба происходила после выхода Указа от 5 сентября 1967 г. К моему приезду в Крым (из тех, кто вернулся самостоятельно, «поверив в Указ») мало кто остался. Мы, человек до тридцати, встречались в парке им. Тренёва в Акъмесджите (Симферополе)…

До выхода Указа от 5 сентября 1967 г. в Крыму сельские жители не имели паспортов. В течение октября 1967 г. им в срочном порядке выдали паспорта. Об этом, в частности, можно прочитать в статье «Возвращение», опубликованной в газете «Къырым» № 29 от 1 июня 2001 года.

К концу октября трое крымских татар — я, Сервер Исмаилов и Сеитхалил агъа (тоже из Кувасая) обратились к председателю Бахчисарайского р-на Жучкову по вопросу прописки и трудоустройства. Он пригласил начальника паспортного стола капитана Гинкулу. При нас Жучков обязал Гинкула прописать нас, если мы найдём жилплощадь по 13,65 м² на каждого члена семьи. Такое требование было незаконным, так как норма 13,65 м² на человека распространялась на дома, которые были на балансе Советов или ведомств, но не на жильё, находившееся в личной собственности граждан (Советское жилищное право. 1967 г., стр. 77–78). В советском законодательстве существовала норма для строительства частного жилья. Частник не имел права строить жилой дом более 60 м² (Юридический справочник по советскому законодательству. Наукова думка. Киев. — 1973 г., с. 390–391). Если в семье было 5 человек, то для прописки требовалось 68,25 м² (выше разрешённого максимума жилплощади на 8,25 м²). Эта норма действовала с 1 января 1964 г. Вообще-то и до этой даты люди не могли строить дома более 35–40 м², из-за бедности, разных налогов и принудительных займов, удержаний из зарплаты.

Мои товарищи поняли, что такие жилплощади им не найти, так как они были людьми семейными. Ну а я, холостяк, нашёл такую жилплощадь в г. Бахчисарае по ул. Старосельской,16. Заполнил два бланка, форму № 15 для заверения печатью и направился в райисполком. Но зная, что лично мне могут отказать заверить бланки, я действовал через знакомую, вручив ей полкило шоколадных конфет, попросил об одолжении. Через некоторое время заверенные бланки были у меня. Спрятав один из них, я пришёл к начальнику паспортного стола капитану Гинкулу. Он предложил оставить у него паспорт и форму № 15 и явиться через 10 дней. Эти десять дней выросли до двадцати. Когда я вновь обратился к Гинкулу, он заявил, что мне необходимо явиться в областное отделение УООП (МВД), и вернул мне паспорт… В облуправлении начальник паспортного стола области майор Елхов сообщил, что они не могут меня прописать. Позже я узнал, что в течение 20 дней запрашивали мою характеристику с прежних мест жительства.

Я вновь нашёл соответствующую жилплощадь и предъявил справку, заверенную сельсоветом. Но это не помогло. Меня, как крымского татарина, не собирались прописывать.

В поиске жилплощади мне помогали хорошие знакомые: Зинаида Игнатьевна (односельчанка моей мамы из с. Улу-Сала), дядя Жора (родом из г. Саки) и его супруга Ольга. Зинаида Игнатьевна и дядя Жора, старые довоенные русские жители Крыма, свободно разговаривали на крымскотатарском языке.

Всё время я проживал в Бахчисарае у Ивана Матвеевича Животенко и его супруги Зинаиды Игнатьевны. Их тревожила милиция, и поэтому мне часто приходилось менять место ночёвки. Я часто оставался в селе Ковуш (Шелковичное) у дяди Жоры Ярош и его супруги тёти Нади. Мне также приходилось оставаться в селе Улу-Сала у дяди Гриши и тёти Оли Овлаховых, у дяди Юры Канаки и его супруги Ольги. Сочувствовали и помогали мне также семья Погореловых: дядя Андрей и тётя Тося. Иногда мне приходилось ночевать в парикмахерской, которая находилась на площади у железнодорожного вокзала г. Бахчисарая. К сожалению, имена работников парикмахерской я забыл.

В один из дней из Ташкента приехал Ибраим, инициативник, который был родом из Ковуша. Мы посетили супругов Ярош. Тётя Надя сказала нам, что собирается написать письмо в ЦК КПСС в поддержку нашего народа. Через какое-то время я вновь посетил дядю Жору и узнал, что его супруга уже направила своё письмо в ЦК КПСС. Копию письма она отдала мне. Я же немедля переправил копию письма в Узбекистан участникам национального движения… А через некоторое время тётю Надю стали приглашать в КГБ области. У неё появились проблемы. Её уволили с должности заведующей детским садом…

В конце декабря 1967 г. я выехал в Москву, где встретился с Муаррем агъа Мартыновым и Юнус агъа Заретдиновым (с которыми ранее встречался в Бахчисарае). Находясь в Москве я посетил МООП (МВД). Меня принял завприёмной полковник Судин. Я подал жалобу на действия крымских властей и оставил адрес, по которому мне можно было прислать ответ о результате её рассмотрения. Из Москвы я выехал в Крым, а затем приехал в Акимовский район Запорожской области, где дожидался ответа из МООП. В ответе указывалось, что мне необходимо явиться в МООП Крымской области. В Акмесджит (Симферополь) я прибыл в субботу, в начале января 1968 г.

Шёл мокрый снег. Мне необходимо было найти ночлег. Я зашёл в гостиницу «Симферополь» или «Южная». Одна находилась по ул. К. Маркса, недалеко от парка Победы, рядом со старым главпочтамтом, а другая — по ул. Кирова, недалеко от нынешнего круглого универмага, в здании бывшего дома колхозника.

Я зашёл в гостиницу по ул. К. Маркса, зная, что в гостиницу меня не устроят (крымских татар со штампом выписки в паспорте не принимали, хотя, по закону были обязаны устроить на срок до трёх суток). В регистратуре я попросил адреса квартир (у них имелись адреса на случай отсутствия свободных мест в гостинице). Дежурная сообщила, что места у них есть. Я выразил сомнение по-поводу моего устройства, но она возразила: «Мы принимаем и иностранцев. Станьте в очередь». Когда же мой паспорт оказался в руках регистратора, её как-будто током ударило. Закричав «Не-е-т!», она уронила мой паспорт. Я отошёл в сторону. Когда дежурная освободилась, я подошёл к ней и спросил — на каком основании меня не поселяют в гостинице. «Если не скажете, — добавил я, — через пару дней об этом узнает мир». Она объяснила, что к ним приходил какой-то подполковник и запретил поселять крымских татар, а за нарушение запрета грозил увольнением с работы… Но всё же, на свой страх и риск, они меня устроили на ночлег, но не регистрировали.

На второй день мне вновь пришлось искать ночлег. В гостинице, которая находилась на ул. Кирова, бывший дом Колхозника при АССР повторилась та же история. Когда я собирался уходить, ко мне подошла работница гостиницы и сказала: «Не уходите никуда. Сейчас придёт моя дочь Лиза. Поедете с ней к нам домой. Мы наших всех устраиваем по-возможности». При разговоре выяснилось, что она — двоюродная сестра Зинаиды Игнатьевны из Бахчисарая. Так я познакомился и с её зятем — Анатолием Брижаном, студентом Севастопольского приборостроительного института.

Прошло уже 45 лет. Я хочу выразить свою признательность замечательным, добрым, самоотверженным людям, которые в трудные для нашего народа времена, рискуя нажить на свою голову большие неприятности, помогали нам.

В январе 1968 г. я с направлением, полученным из Москвы (от МООП, т. е. МВД), явился в УООП Крымской области по вопросу приписки. Но всё было безрезультатно. Но я не выехал из Крыма и оставался в г. Бахчисарае.

В конце 1967 г. были прописаны несколько молодых семей и холостяков. Тогда прописались Умер Суджи, Къадыр Сараметов, Мобеин Зинетдинов, Фикрет Халилов, Мустафа Эмиралиев («Коккоз»), Мустафа Муртазаев («Осетин»).

В Симферополе, недалеко от жд-вокзала была прописана семья Осман агъа (сын Фикрет — бывший партизан). В селе Бештерек прописался Сеяр агъа. Но было немало непрописанных: я — в Бахчисарае, семьи Аким агъа и Чобанова Асан агъа в Коккозе, Талят агъа Тынчеров и Ремзи из Чирчика — в Симферополе, Сеит-Нафе агъа в Лозовом (вернулся на родину ещё в 1966 г.), семьи Усеина и Амета, Февзи Поска (при выселении его семьи Февзи пытался перерезать себе горло, но у него вырвали нож, а след пореза на горле остался). В 1966 году в полупустом селе Стиля поселилась семья Мирзоевых (Асатулла был таджик, а его жена — Хатидже апте — уроженка этого села, и шестеро детей: старшему 16 лет, а самый маленький родился в Стиле). Эту многодетную семью выслали из Крыма и вышвырнули на станции Новоалексеевка Генического района Херсонской области.

В конце 1950-х годов в Симферополь вернулась участница Великой Отечественной войны Фатиме Вотякина (родом она из с. Улу-Сала). Её муж был украинец. Её долго мучали, даже закрывали в психиатрическую больницу, но не сломили. Вотякины сумели прописаться в Симферополе по ул. Пушкина № 55, кв. 22.

В теже годы после долгих мытарств (в 1961 г.) смогла прописаться в полуподвальной однокомнатной квартире по ул. Гоголя, 7 Люба Лапшина. Она родом из Гурзуфа. Её настоящее имя Шемсибану Амет хызы (1922—2002). Её квартира была местом многих встреч соотечественников.

Об этой героической женщине можно прочитать в газете «Къырым» от 21.10. 1995 г. статью «Неисповедимы пути возвращения к родным очагам».

В феврале 1968 г. из пос. Касансай Наманганской области в Бахчисарай приехал участник национального движения Азам Лёманов. При встрече мы обменялись информациями и сфотографировались на память.

В конце февраля я выехал в Москву и присоединился к нашим представителям, приехавшим из разных регионов СССР. В марте 1968 г. в Москве находились около сорока представителей крымскотатарского народа. Руководителем группы был избран Ибраим агъа Абибуллаев из г. Чирчика. Каждое утро мы получали задание на день — кто и чем должен заниматься.

17 марта 1968 г. в ресторане в районе гостиницы «Алтай» отметили 72-х летие Алексея Евграфовича Костерина. Сам он не смог участвовать из-за болезни. Но от его (и, в большей степени, от своего) имени выступил Пётр Григоренко. Присутствовали также жёны Григоренко (Зинаида Михайловна) и Костерина (Вера Ивановна). После окончания этой праздничной встречи я на такси сопроводил чету Григоренко до их квартиры, познакомившись с ними по-пути. Через них позже я познакомился с П. Якиром, А. Сахаровым, Т. Великановой, А. Лавутом и другими правозащитниками.

После 25 марта 1968 г. я вернулся в Крым для продолжения борьбы с парт-шовинистами и украинскими парт-националистами за своё право жить на родной земле, за честь и достоинство моего народа.

С конца марта — начала апреля 1968 г. стали прибывать наши соотечественники, среди них инициативники Мобеин Юсупов, Гомер Баев, Ферат Усеинов, Рустем агъа Халилов, Айдер Зейтуллаев, Шукри Азизов, Осман Мамутов, Зекки Муждабаев и другие. Приезжали и целыми семьями: Къарабаш Рустем агъа (участник войны, капитан), Къубетдин агъа, Сейдалиев Февзи, Бекиров Сеитмемет, Юнусов Иззет агъа, Сеитджелил, Гульнара, Атаманов Куртсеит, Ильясов Мустафа, Османов Длявер, Джемилев Решат-агъа.

Мы собирались у облисполкома, и на берегу Салгира, за кинотеатром «Симферополь», а потом начали собираться у парка Победы возле памятника-танка.. Люди ночевали кто-где. В гостиницы не брали, поэтому приходилось ночевать на железнодорожном вокзале, в аэропорту, на частных квартирах. Рано утром покидали частные квартиры, чтобы не быть замеченными и не подставить под удар их хозяев.

В конце апреля мы, инициативная группа, собравшись на квартире Шемсибану Амет, составили заявление на имя председателя облисполкома Чемодурова с просьбой о встрече. В заявлении мы изложили все вопросы, которые интересовали наших соотечественников. В облисполкоме нам сообщили, что приём состоится 5 мая 1968 года. Утром того дня мы собрались возле облисполкома и власти попросили нас, чтобы мы сами избрали своих представителей на приём. Были избраны Гомер Баев, Энвер Аметов, Талят агъа Тенчиров и ещё двое (к сожалению их фамилии не запомнил). Во время встречи мы требовали прекратить преследование крымских татар и приводили примеры беззаконий. Мы просили разрешить вопросы прописки и трудоустройства. Чемодуров обещал, что преследований не будет и предложил, чтобы люди разъехались для поиска жилья и прописки. Выйдя после окончания приёма, мы сообщили соотечественникам подробности разговора. Люди многие были рады, но некоторые не поверили обещаниям власти. Тем не менее, большинство разъехалось по районам… Вскоре подозрения скептиков об обмане Чемодуровым крымских татар подтвердились. Но люди не покинули пределы Крыма.

Во время встречи Чемодуров заявил, что Крым перенаселён. Тогда на полуострове проживало 1 млн. 200 тыс. чел. В 1987 году власть снова приводила аргумент о перенаселённости Крыма, в котором тогда было около 2,5 млн. жителей. За двадцать прошедших с 1967 по 1987 лет упорно не пускали крымских татар на их родину (третировали, высылали, сажали в тюрьмы, штрафовали, судили, сносили купленные дома бульдозерами), а за это время завезли в Крым почти 1,3 млн. человек.

Ещё в начале апреля, ночуя на железнодорожном вокзале, мы заметили группу людей с детьми и вещами. Мы выяснили, что это наши соотечественники, которых привезли по вербовке из разных областей Узб. ССР, и что утром их развезут по назначенным населённым пунктам. Вербовка на свою родину была для нас унизительной. Люди из мест ссылки не могут возвращаться по вербовке. Мы знали, что по вербовке в СССР отправляли желающих на такие великие стройки, как поднятие целины в Казахстане, на строительство Байкало-Амурской магистрали и т. п. А Крым — это наша родина… Кстати, предложение возвращать в Крым внёс Рустем Военный на приёме у Ю. В. Андропова. Я полагаю, что такое предложение было сделано Р. Военным из благих намерений… В те трудные годы мы радовались каждой прописавшейся на родине семье.

Но вербовка в Крым на многие годы задержала массовое возвращение крымских татар на родину.

В конце 1967 г. на Встречах участников национального движения было принято решение — начиная с весны 1968 г. обеспечить инициативное возвращение каждой пятой семьи (которую должны были материально поддержать 4 семьи). Но вербовка, как иллюзия гарантированного безпроблемного возвращения на родину, овладевшая умами многих соотечественников, разрушила эти планы. По вербовке за 6–7 лет приехало не более 350 семей, которые были разбросаны в отдалённые сёла степного Крыма.

Протестуя против издевательств по национальному признаку со стороны властей, 12 мая 1968 г. я объявил сухую голодовку (то есть, даже воду не пил), известив об этом телеграммами ЦК КПСС, МООП (МВД) СССР, а также власти Крымской области, указав своё местонахождение — симферопольский ж-д вокзал. Через сутки дежурные милиционеры схватили меня и доставили в отделение линейной милиции, где мне пришлось ночевать на бетонном полу. Утром, узнав, что я держу голодовку, и переговорив с начальством, меня отпустили. Но 16 мая в 22 часа меня вновь задержали и привезли в тот же линейный участок. Главным там был подполковник Цироус. Через некоторое время нашей «беседы» подъехал сотрудник облуправления УООП подполковник Мудрый в сопровождении лейтенанта. После короткой беседы Мудрый намекнул мне, что они отправят меня «домой, в места резервации». Я ответил, что мой дом здесь. Мудрый заметил, что «это здание милиции». Я в ответ сказал, что «с трёхлетнего возраста моим домом является милиция». Меня отправили к дежурному, у которого я попросил прислать дежурного врача ж-д вокзала. Врач прибыл и спросил о моём состоянии. Я объяснил ему о своей голодовке. Испугавшись, врач категорически отказался обследовать меня и спешно удалился. Уже было около 2-х часов ночи 17 мая. Со второго этажа спустились четыре офицера. Подполковник Мудрый вызвал через дежурного врача, который на этот раз обследовал меня и о результате доложил офицерам. Затем меня посадили в милицейскую машину и повезли в неизвестном мне направлении. Я подумал, что меня могут в любом месте искалечить, убить и выбросить, и за это никто из них не ответит. Но страха я не испытывал. Вскоре я понял, что меня везут в аэропорт. Машина подъехала к зданию аэропорта. У меня появилась возможность выйти и подышать свежим воздухом (правда, под наблюдением). Я увидел соотечественника, с которым мы коротко пообщались. Но меня тут же завели в машину. Через некоторое время меня спешно посадили в самолёт, следующий рейсом «Одесса — Симферополь — Ташкент» (в те времена вылет этим рейсом из Симферополя приходился на 3 ч 30 мин). При этом заявили, что самолёт ждёт только меня, но в салоне никого не оказалось. А посадку объявили позже. Мои документы передали экипажу. Билета на меня не было. После окончания посадки и закрытия дверей экипаж вернул мне мои документы. По прибытии в Ташкент ко мне подошли трое моих соотечественников, один из них — мой знакомый, который и спросил, знаю ли я кого-либо в Ташкенте. Узнав, что мне некуда идти, он предложил поехать с ним. Мы ехали на троллейбусе с пересадкой. Я дышал с трудом из-за резкой перемены климата (было очень жарко) и голодовки. В транспорте к нам присоединилась молодая женщина — Гульзаде, которая оказалась женой Ахмеда Асанова. Мы пришли к ним домой. Она быстро приготовила покушать. Но я не ел. Она не знала, что я держу голодовку… Потом все вышли и я прилег и отдохнул. Вечером Ахмед и Гульзаде вернулись, а с ними пришли Рефат Годжен, Якуб Селимов и парень по имени Нусрет. После обмена информацией меня привели в другой дом. В комнате, куда мы вошли, на топчане сидел мужчина лет тридцати. Это был Иззет Хаиров, с которым мы долго беседовали. Я подробно рассказал о том, что творилось в Крыму. Он, узнав мой настрой, предложил выехать в Москву. 18 мая утром в сопровождении Нусрета мы под русскими фамилиями вылетели в Москву. По прибытии в столицу мы направились в приёмную ЦК КПСС, где должны были находиться представители народа. Но мы никого не нашли. Оказалось, что накануне были произведены облавы и всех, кого выявили, выслали из Москвы. Мы направились на Курский вокзал, чтобы выехать в Крым. На вокзале мы встретили Мустафаева Сеитумера с семьёй и Аблязова Иззета из Беговата, а также знакомого по Крыму Сейрана. Они, обсудив моё состояние, решили проконсультироваться с Петром Григоренко, для чего Сейран съездил к генералу. Вернувшись через пару часов сообщил совет Григоренко: голодовку прекратить. Я послушался, так как понимал, в таких условиях голодовка не принесёт ожидаемого результата в смысле воздействия на власти. Я сильно похудел, языком еле ворочал, губы потрескались… В тот же день благодаря жене Сеитумер агьа Лейле (на руках которой был грудной ребёнок) купили билеты до Симферополя. (Информация об этой голодовке, которую я начал в Симферополе, продолжил в Ташкенте, а завершил в Москве, имеется в газете «Къырым» № 46 от 28.09. 2001 г., и в этой же газете есть статья «Возвращение»). По прибытию в Крым мы продолжили борьбу за право жить на родине.

18 мая 1968 г. многие были выселены за пределы Крыма, но через несколько дней люди вновь собрались на берегу Салгира за кинотеатром «Симферополь». 22–23 мая люди организовали необычный концерт народной музыки, песен и танцев. К ним подъехала милицейская машина, из которой вышел подполковник Мудрый и с ним несколько милиционеров. После короткой дискуссии меня, Айдера Зейтуллаева и Нусрета задержали и привезли в Киевский районный отдел милиции г. Симферополя на ул. Воровского (где сейчас находится ресторан «Мараканд»). Нас приглашали в кабинет начальника по-одному. Нас обвиняли в том, что мы мешали людям отдыхать. «Место, где мы отдыхали, является парком отдыха для всех. Мы тоже граждане СССР. Кому мы помешали отдыхать? Напишите тогда, что в парке всем кроме русских и украинцев гулять запрещено», ответили наши ребята. После долгой беседы, забрав наши паспорта, нас отпустили, пригласив 27 мая на админкомиссию. Тем временем мы скинулись и купили несколько палаток, решив установить их на таком месте у трассы Симферополь — Ялта, чтобы проезжавшие курортники обратили внимание. За несколько дней до акции мы — Айдер Зейтуллаев, я и Гомер Баев — осмотрели место размещения будущего палаточного городка. 26 мая палатки были установлены. В первую ночь в них ночевали 65–67 человек. Прилагаю не полный список жителей палаточного городка (см. стр 21-22).

27 мая мы втроём (я, Айдер Зейтуллаев и Нусрет) поехали в админкомиссию для получения паспортов, которые ранее у нас были отняты. В админкомиссии нам зачитали постановление и вернули паспорта. Мы возвратились в палаточный городок.

Когда к палаткам подъехала милицейская машина, из неё вышли подполковники Мудрый и Косяков, майор и начальник особого отдела Симферопольской милиции Хощенко. Они предложили убрать палатки. Мы отказались. Они, угрожая применить силу, удалились. Где-то часам к 6 вечера приехали два автобуса ЛАЗ, набитые милиционерами. Нас окружили, начали валить палатки, а нас стали запихивать в автобусы.

Нас привезли в городскую милицию на бульваре им. И. Франко №44 и, продержав около часа под охраной, повезли в направлении Феодосии и Керчи. Когда прибыли в Порт-Крым, нам предложили перейти на поезд «Симферополь — Баку», но мы, заблокировав задние двери палатками, не вышли и ночевали в автобусах, сидя и полулёжа. А утром автобусы загнали на паром и переправили в Порт-Кавказ. Там нас встретили милицейские начальники Краснодарского края, присоединившиеся к крымским милиционерам. Довезли нас до станции Кавказской (г. Кропоткин), где нас снова попросили освободить автобусы. Но мы отказались, заявив, что мы все непрописанные и нас здесь милиция может задержать. Нам сказали, что автобусы должны вернуться в Симферополь. Тем более мы решили, что не выйдем. Вскоре автобусы тронулись и остановились в поле за городом. Оставив нас без охраны, милиционеры скрылись из поля зрения, рассчитывая, что ночью мы сами разбежимся. Но мы остались и вновь ночевали в автобусах. Утром вся милиция вернулась. Начальники заявили, что у них новое задание, им надо уезжать, и попросили освободить транспорт. Мы отказались. Начальники сказали, что они нас не знают и никого не везут. «Как это не везёте, — ответили мы, — даже у водителей грузовых автомобилей имеются товарно-транспортные накладные, а мы живые люди…» Не сумев избавиться от нас, повезли дальше, до Невинномысска Ставропольского края, где мы простояли до вечера. По дороге мы разбрасывали листовки, написанные от руки. В городе, наши посланцы, зайдя в столовую за пирожками, оставили листовки и там. Через некоторое время в автобус зашёл офицер и предупредил, чтобы мы ничего не распространяли. В нашем автобусе находился дежурный сержант. Когда мы ели пирожки, Гомер стал его угощать. Сначала сержант отказывался, но всё-же взял, присел между рядами сидений и слопал.. Потом Джафер Халилов взял аккордеон (который всегда был при нём, и заиграл. Мы пели старинные песни. Удивлённый сержант сказал: «Что вы за люди! Над вами издеваются, а вы ещё и веселитесь, поёте и не падаете духом!» и заплакал. Закрыв лицо ладонями, он вышел из автобуса. Вечером автобусы продолжили путь в направлении города Грозного. Город мы проехали глубокой ночью. После нам стало известно, что милиция побоялась ожидаемой реакции чеченцев. Утром мы были в Дербенте. После остановки транспорта некоторые из нас вышли наружу, чтобы размять ноги. Увидев автобусы и милицию, возле нас стали быстро собираться местные жители. Они стали нас расспрашивать. Мы рассказали им обо всех издевательствах над нашим народом. Некоторые из них предлагали нам остаться в Дербенте, некоторые порывались расправиться с милицией, но мы не согласились.

Автобусы взяли курс на Баку. Через полчаса пути автобусы остановились. К нам зашёл подполковник Наприенко из облмилиции Крыма, который прилетел на самолёте. Нам стало известно, что с ним прибыли и начальник УООП Крыма полковник Захаров с несколькими замами. Наприенко предложил нам пересесть в поезд Баку — Симферополь. Мы согласились при условии, что нас всех посадят на поезд. Автобусы поехали к железнодорожному вокзалу «Белинджи». Наприенко сказал, что только одного-двух может отправить без билета. Мы отказались. Автобусы повезли нас г. Баку к причалу, где стоял паром «Туркестан». Весь причал был окружён тройным кольцом азербайджанских милиционеров. Нам предложили пройти на паром, но мы не пошли. В автобус вошёл представитель МООП Азерб. ССР. Он заявил, что он полковник Касумов «человек службы и ничем не может помочь» . Выслушав нас, он сказал, что может бесплатно переправить в г. Красноводск Туркменской ССР. Но мы не согласились. Касумов ушёл. Вскоре начался штурм автобуса. Вошедшие в переднюю дверь, получили достойный опор. Но неожиданно открылась задняя дверь из-за того, что некоторые наши слабонервные убрали палатки, которыми дверь была заблокирована. Получив массу ударов и пинков, мы были насильно перемещены к парому. Но оказалось, что вход на паром был закрыт. Увидев штурм автобусов, капитан парома отказался нас принять, мотивируя тем, что люди в таком стрессовом состоянии могут выброситься за борт. Боцман стоял у входа и никого не пускал. Но подошедший капитан милиции (из Симферополя) ударом сбил боцмана и открыл вход. Надо заметить, что, какие бы события не происходили, азербайджанская милиция вела себя очень корректно. Когда всё стихло, была оказана медицинская помощь Гульхане Касаевой, у которой была травмирована рука.

На пароме было много пассажиров, как гражданских, так и военных. Были и призывники в Советскую Армию. Этим людям до штурма автобусов сказали, что привезли туристов, а когда начался штурм, крымская милиция трезвонила, что они везут изменников родины и предателей. Мы подробно объяснили пассажирам истинное положение дел.

Утром паром причалил в Красноводске. Подъехала скорая, чтобы помочь Г. Касаевой, которую я по просьбе ребят сопроводил до больницы. Осмотрев её, врачи сказали, что перелома нет. Я попросил у них заключение судмедэксперта, но они ответили, что могут сделать это только по рекомендации милиции. Затем эта же скорая привезла нас в линейное отделение милиции. Там с нами беседовал полковник, начальник линейной милиции, который на нашу просьбу о выдаче медицинской справки ответил отказом, но поинтересовался всей нашей историей. Мы рассказали ему о дискриминации нашего народа. Он пытался возразить, приведя пример карьерного роста Сеитумера Таирова, назначенного секретарём райкома партии в Узбекистане. Но мы объяснили, что С. Таиров это не весь крымскотатарский народ, а всего лишь один партийный товарищ. Мы долго сидели, ожидая поезда «Красноводск — Ташкент».

Нас разделили на три вагона, в каждом из которых ехали по 15 — 20 призывников с сопровождавшими сержантами. По петлицам я понял, что они из лётных частей. Когда мы пытались заговорить с сержантами, они насторожились. Оказалось, что им ранее рассказали о нас как о предателях. Я решил взять их «на пушку» и сказал следующее: они едут в г. Небит-Даг, где находится лётная часть Закавказского военного округа, что их часть находится справа по ходу поезда, а слева находится пехотный полк ВЧ 14142. Они ещё более насторожились, а я протянул им свой военный билет (в котором указаны ВЧ 14142 и артдивизион ВЧ 75097) и паспорт. Они засыпали меня вопросами, на которые я чётко ответил. Ведь прошло только шесть лет как я демобилизовался из Советской Армии. Ребята сказали, что больше никакой пропаганде о национальном равноправии не поверят. Выходя на своей станции они тепло с нами попрощались и пожелали нам самого доброго. По пути следования во время остановок в таких городах как Ашхабад, Мары, Чарджоу, Каттакурган, Самарканд, у наших вагонов справа и слева стояли милиционеры. Несмотря на такую охрану наши люди умудрялись выходить из вагонов и идти кому куда нужно… В конце концов нас человек шесть осталось, когда мы добрались до Ферганы, где встретились с Бекир агъа Османовым и Мухсимом Османовым. После беседы и совещания Баеву Гомеру и Ахсеиту Сеитмеметову было рекомендовано составить текст протеста против разгрома палаточного городка и выселения его жителей из Крыма. Мне было поручено объездить всех участников этого беспрецедентного события и собрать их подписи. Побывав в Самарканде, Ташкенте, Чирчике, Бекабаде, в г. Ленинске Андижанской области я собрал сколько было возможно подписей. К моему возвращению в Фергану текст протеста был уже готов. Приложив к нему подписи, я через г. Ош вылетел в Москву, где разыскал наших представителей. К протесту была приложена и карта маршрута нашего насильственного выселения и этапирования. Документ был сдан в соответствующие высшие партийные и советские инстанции.

В это же время было подготовлено «Обращение представителей крымскотатарского народа к мировой общественности». Этот документ был подписан 114 представителями нашего народа в июне 1968 г.

Из Москвы я вновь вернулся на родину — в Крым. Там мы, человек 25 с заявлением обратились к предоблисполкома Чемодурову. Через несколько дней мы пришли в приёмную, но Чемодуров нас не принял, закрылся на замок. Вскоре прибыл наряд милиции во главе с начальником УООП (МВД) Захаровым и его заместителем подполковником Косяковым. Парень по имени Сервер попытался дёрнуть дверь в кабинет Чемодурова, но его схватила милиция и вывела на улицу. Пока его выводили Сервер кричал: «Чемодуров! Чемодуров!…». После этого мы прозвали его Сервером Чемодуровым. Мы отошли к углу зала приёмной. Женщин попросили отойти вглубь, а мы — молодые — стали впереди. После энергичной схатки с нами милиционеры вырывая нас по одному, вытащили во внутренний двор облисполкома. На земле во внутреннем дворике лежали Мамеди Чабанов, Шукри Азизов, я, Диляра из Баку. Потом нас запихнули в «Волгу»: Дляра и капитан милиции при ней сели впереди, а остальные с милиционером уместились на заднем сидении. Как только машина выехала со двора мы попросили Дляру, чтобы она кричала во весь голос. Капитан пытался закрыть ей рот, а шофёр беспрерывно сигналил, чтобы заглушит её голос. Нас привезли в городское управление милиции (Бульвар Франко, №44) и начали приглашать по одному для медицинского осмотра. Мы наивно полагали, что по результатам осмотра примут соответствующее решение и накажут виновных, но оказалось наоборот: Врачи по синякам и следам побоев определяли, кто из нас больше сопротивлялся милиции. После осмотра нас снова по одному приглашали в кабинет, но приглашённые больше не выходили. Их выводили из других дверей и увозили. Таким образом мы (Сармина Мария — дочь Героя Советского Союза; жена Исмаилова Фахри; Зейтуллаев Айдер, Исмаилов Исмаил, Куртаметов Ильямин оказались в подвале КГБ на Бульваре им. Франко, №13. Азизов Шукри) оставался в милиции до выяснения личности. Как только мы оказались в подвале КГБ, нас поместили в разные камеры, которые располагались рядом. Мы договаривались между собой, перекрикивая через двери, что объявляем «сухую голодовку». Срок её мы не устанавливали. Через четыре дня я, обессиленный прежней голодовкой (которую провёл в движении по маршруту «Симферополь — Ташкент — Москва», более 8 тыс. км), уже не мог подняться на ноги. На пятый день мы прекратили голодовку.

Нас по двое вывозили на суд. Судья, ничего не спрашивая, только лепил нам по 15 суток. С суда сразу везли в Симферопольскую тюрьму. Через день в подвале тюрьмы оказались Зейтуллаев Айдер, Исмаилов Исмаил, Куртаметов Ильямин, Исмаилов Фахри и я. А Чобанову Мамеди приписали статью «за сопротивление» и позже присудили 3 года лишения свободы.

Когда я сидел в тюрьме, мои родители уже находились в Крыму. Они расспрашивали обо мне. Ребята отцу моему сказали правду, а матери объяснили, что я в Киеве, в командировке.

…

Примітки:

[1] Серед учасників кримськотатарського національного руху існує переконання, що така характеристика української республіканської влади зʼявилася через те, що тривалий період часу центральна влада та КДБ переконували кримських татар у тому, що їх повернення до Криму неможливо з тієї причини, що півострів став частиною УРСР, а відповідно, рішення про їх повернення блокує “українська влада”. Подекуди, зокрема, трапляються згадки “бандерівців”, які заважають поверненню народу з вигнання. Це непорозуміння, вочевидь, дійсно інспіроване радянською владою, згодом зникає, коли починають формуватися контакти між кримськотатарськими та українськими дисидентами.