Листи Єлизавети Скоропадської-Милорадович до небожа Григорія Милорадовича, 1860

№2

24го Июля 1860[г.]. Вена.

Депеша моя, оставшаяся без ответу, удивила меня, и я начала сомневаться, получил ты её, мой друг, но вчера письмо твое это разъяснило недоумение. Разом я получила два письма, оба они чрезвычайно обрадовали меня, читая их, я забыла все тяжкое прошедшее, все безотрадное настоящее, помолодела душою и вера в хорошее, в чистое и искреннее вновь возгорелась во мне, мой юный честный друг. Благодарю тебя со слезами на глазах за твои письма, если бы ты знал, как на чужбине, вдали всего близкого, всего любящего и любимого, каждое родное слово дорого. Итак, ты возвращаешься в полк, и вновь бессмысленные и бесполезные маневры и дежурства убьют время юного свободного казака, сына Украины, колысь свободной! Знаю и радуюсь, мой друг, что и тебе служба эта не по сердцу, но нечего делать! Перед тобой чудная даль и много хорошего впереди, но лучшая пора в жизни, несомненно, когда человек до того упоен своим чувством, что махнув на все рукой, говорит дарма, дарма. И это дарма, полное неги, упованья и счастья, так живо высказывающие любовь украинца, есть отголосок юного сердца, не знавшего еще, что большей частью женщину дарма они любят. Стихи эти удивительно хороши! Лучше и проще высказать силу любви невозможно. Ты осознал и прелесть, потому что также способен любить, мой милый друг, но вспомни и стих Лермонтова, он также верен! Если письмо мое дошло к тебе, боюсь, что многое в нем тебя огорчило; прости, мой друг! Есть многое, чего невозможно высказать в письмах. В лихорадочном нетерпении жду ответа на это письмо; еще раз прости меня, если оно тебя огорчило.

Все, что ты сообщаешъ мне о литературе, чрезвычайно мне интересно; все это время болезнь не позволяла мне ровно ничего читать. К тому же Австрия, в отношении правительства, продолжение России: свобода выражаться здесь в письме и на словах не допускается, а потому и звон Герценского колокола здесь не слышен, но так как за деньги подобные запрещения всегда нарушаются, со дня на день я жду все новые книги и журналы, появившиеся в Лондоне, и тогда сообщу тебе в мою очередь, о том, что делается тут в литературном мире. — О Гарибальди не с кем мне здесь говорить, а газет я не читаю, страшное лечение ослабило мое зрение; а целые дни лежу в постели, закуривши папиросу Миллера, и мысли мои, следя за дымом, перескакивают далеко-далеко! Немецкое лечение, имеющее правилом педантизм и лишение, позволяет мне курить только три папиросы в день, но я не подчиняюсь им! — Доктор Прейсс все тот же: скучен до невероятности, общество его также невыносимо, как посещения Марии Григоровны, та по крайней мере, по грузинскому обычаю выспрашивает существенное, а этот немецкоголубым взглядом со слезой вымаливает сочувствия и любви и получает от меня за это просто дерзость. Невмоготу сне более сатирические личности и старческая любовь. С Дидом кажется мы поссорились, и ты этому причиной. Санковский сказал ему, что ты в меня влюблен и едешь за границу, но что отец твой, будучи очень болен, ты ожидаешь только его выздоровления. Правда ли, что Александр болен? Известие это ужасно меня потревожило. Благодаря сплетне Санковского Дид не приедет и даже не пишет. Правда, в прекращении нашей переписки отчасти я сама виновата, забыв, что при нем надобно осторожно говорить о ветхом завете, я написала ему следующую фразу: (Получив ваше письмо, сердце запрыгало в моей груди, как Иоанн Креститель во чреве Елисаветы при посещении Божией матери; живя одной духовной жизнью, о чем вы всегда мечтали, только в мистицизме и библии, я могла найти достойное сравнение, чтобы выразить вам мой восторг). За это сравнение Дид поступил как Захарий и онемел; давно пора! Да и Бог с ним! Скоро два месяца как я здесь, и до сих пор ни разу не была в городе, не выхожу из заточения, болезнь моя ужасная, лечение адское, надеюсь, что в этот раз я избавлюсь от страшного недуга! Но доктора решительно вооружаются моему возвращению в Россию и, в особенности, на Петербург, они угрожают мне страшными последствиями. Мне было очень дурно, я была в опасности, так что доктора телеграфировали повсюду и, вероятно, отец и мать приедут и не пустят меня на зиму в Россию, представить не можешь себе, мой друг, до какой степени я изменилась! Как скоро будет лучше, поеду в город и сделают мне свою фотографию, которую пришлю или привезу в Петербург. Но об этом после! Теперь только я поняла слова Жуковского: О благодать страданий! — он только обращает эту фразу к религии, а я иначе понимаю её, несчастия и страдание, конечно, лучшая школа для человека; нравственная сторона вырабатывается только в несчастии. Ты не можешь себе представить, сколько я перестрадала и передумала в это время; сосредоточенная эта жизнь особенно полезна; много роится в моей голове, и когда я в состоянии буду, я напишу целую философию и повесть; тебе, конечно, как писателю отдам все мои произведения на суд, печатать же их не буду, разве после моей смерти ты их отдашь на пересуды литераторов. Смерть! Как отрадно звучит это слово! А Щербина (юный поет, кончает одно из своих стихотворений, говоря: я убежден и твердо знаю, что быть отрадней чем не быть!). — Он верно счастлив был всегда и не знает, сколько утешительного в надежде не быть! Но слово смерти неуместно, сознаюсь, в письме к юноше полному жизни, извини, мой друг, желание это вырвалось из моей души, не стану долго огорчать тебя. Люби, надейся и живи, но не этой пошлой меркантильной столичной жизнью! Впрочем, среди всеобщей заразы, чистая твоя душа уцелела и ты не можешь быть счастлив и весел, там, где одна чувственность, егоизм, расчет и суетность господствуют. Мне жаль тебя, мой друг! Тебе не может быть хорошо под латами и тяжким кивером гвардейско-лакейского наряда, а потомку Полуботко, тюрьма легче передней царской, где приходится дежурить, и общество аристократической челяди для тебя невыносимо. Но и в той сфере ты можешь жить собственной жизнью, пиши мне часто, очень часто, каждый день, пиши, что чувствуешь, что делаешь, если хочешь, я последую твоему примеру, тем более вышедши из заточения, я много буду видеть и будет о чем писать, но в письмах моих, прошу, мой друг, не добиваться литературы и будь снисходителен к моей болтовне. Пишу как думается и даже не перечитываю своей болтовни, боясь найти слишком много несовершенства, не решусь послать тебе его. Напиши мне, на чем остановилась эмансипация, неужели все это время слова, слова? На пароходе я познакомилась с очень интересным человеком Профессором Капустиным, он теперь в Лондоне и на возвратном пути заедет ко мне; — Добрый наш Царь! У нас, право, либеральнее теперь чем здесь, хоть бы ты шепнул ему, что пора, пора дать свободу стольким миллионам людей! А панство довольно гарцовало! Но конца нет моим бредням, от тебя навевает на меня молодостью и поэзией! Боюсь, что надоела тебе, а еще придется обратиться к тебе с просьбой в заключение. 

Купи мне 4 фунта хорошего цветочного чаю, 3 фунта чаю самого лучшего сорта, 1 ф[унт] желтого чаю, и один ф[унт] зеленого всё это, звернув в один пакет, вышли прямо в Вену, франкирую по следующему адресу: Vinne Docteur Preyss. — Jobkowitz Platz 1099. — По этому адресу и пиши, это второе. Пожалуйста, исполни как можно скорее это поручение, потому что немецкое зелье отвратительно. С деньгами, о которых ты спрашиваешь, подожди, во всяком случае не пересылай их сюды. — До свидания, мой добрый друг, целую тебя от всего сердца и за себя и за Грицика, который совершенно здоров и растет на славу и мне утешение! Милая родная Украина, чего бы не дала, чтобы скорее возвратиться и взглянуть на родной Киев. 

Пишу тебе еще в постели, до сих пор с трудом встаю, ноги отказывают да и голова, судя по письму, которое право боюсь перечитывать. Если увидишь Судиенко, скажи, что он делает? Еще раз до свидания, будь счастлив и весел, мое диточко, М(ме) Гибер и Лиза моя целуют тебя, часто мы с ними говорим о тебе; М(ме) Гибер, не получая писем от мужа, воет как собака и хмару наводит, а на душе и без того пасмурно.

ІР. — Ф. І. — № 12465. — Акр. 9–14 зв. Оригінал. На арк. 11 у верхньому лівому куті віньєтка “Костёл в Вене”. На арк. 13 — віньєтка “Киев. Днепр”, під якою напис рукою Є. Милорадович — “Милый Киев”.

№ 4

8 сен[тября] 1860 г. Вена.

На днях мы возвратились в Вену и доктор Прейсс вручил мне ящик с чаем; благодарю тебя, мой добрый друг, за скорое и хорошее исполнение моего поручения; он также читал мне твое письмо и я от души смеялась; живо представилась мне твоя пылкая, юная натура в неудовольствии выраженном в твоих словах; но доктор не виноват, если я не получила депеш; впрочем, ты так повелительно обратился к нему с допросом, что он не замедлил отвечать.

Вероятно, ты уже получил мое письмо, писанное перед отъездом в Галле; теперь хочу дать тебе подробный отчет того, что делалось со мной после, но прежде всего не могу не передать тебе, что перед отъездом моим из Галле, частью от скуки, частью и для того, чтобы изгладить то ужасное впечатление, которое я произвела на мерных немцев нашими шалостями, я дала праздник с угощением для больных детей, вся эта проделка стоила мне 20 руб. и наделала бездну шума; на другой день скучного этого пиршества, явились ко мне с речами священник, медики, начальник больницы и так далее. В журналах описывали праздник этот, не щадя слов. Выставляли меня благодетельницей края и писаной красавицей, обладающей несметными богатствами, ученицей Гумбольта, необыкновенной любезностью, сострадательным сердцем и т. к. я, право, не знала, уже не начать ли мне обожествляться от усиленной этой похвалы. Под этим последним впечатлением среди немецких рукоплесканий, слез, восторгов и букетов я оставила скучный Галле и поехала в Ланц, где сели на пароход и поплыли в Вену; берега Дуная необыкновенно здесь живописны, но ветер мешал любоваться местностью, заставляя сидеть в каютах. Сюды я приехала накануне своих именин, которые провела совершенно тихо и скучно в семейном кружку; поздравительные депеши с разных концов России доказывали мне, что не все друзья меня забыли, но от тебя, мой друг, не было ни слова, и с тяжелым сердцем я решила, что чувство родства сильно ослабло в тебе, мой добрый, милый друг, но шестого, совершенно неожиданно, я получила поздравительную депешу, от сердца отлегло, но она поздно пришла и под этим впечатлением я отвечала тебе; писем от тебя очень давно не получала и мне, право, грустно; переписка с тобой, мой друг, доставляет мне истинное удовольствие! Пиши же, если любишь еще. Теперь я поражу тебя изменением планов на зиму. В последнем моем письме я объявила тебе, что во всяком случае не возвращусь на зиму в Полтаву, а теперь нехотя думаю уже об отъезде. Не обвиняй меня, мой друг, в легкомыслии и бесхарактерности, как другу скажу тебе всю истину. Возвратившись сюды, я нашла письмо от мужа, в котором он излагает, как знал, свое горе быть разлученным со мною и Грицей, но если здоровье мое требует, он даже просит меня здесь остаться, вполне полагаясь на мое благородство, правдивость и нежное сердце. Быть может все это фразы, но они задели меня заживо и честь, или лучше сказать слабость, и не дозволили мне обмануть его. Я составила консилиум и доктора решили, что мне можно возвратиться; я изменила свое намерение провести зиму приятно и вместо чудного неба Италии я зароюсь в Санжарах, в украинских снегах, книги, переписка, музыка, одно будет утешение, лишь бы оградить себя от неприятных личностей; и проживу я не скучно среди занятий, быть может, и ты заглянешь ко мне, мой друг, и тогда мы вспомним старину; будем читать по вечерам, беседовать и т. п. Несчастия научили меня быть фаталисткой, быть может и к лучшему, если я не остаюсь в Италии; соседство Гарибальди опасно для меня; слово свободы слишком упоительно; я видела из общества Венгерцов, сколь для меня опасна патриотическая сфера, и, конечно, вмешалась бы в политические дела, за которые дорого могла бы приплатиться, а у меня Гриця, и жизнь моя принадлежит ему одному; славное мое диточко растет на славу и часто вспоминает о тебе, мой друг, он тебя целует, М(ме) Гибер и Лиза также. Все тебя нежно любят, и мне это доставляет удовольствие, хоты ти и совсем, кажеться, забыл меня, умоляю тебя, пиши ко мне и теперь адресуй свое письмо в Одессу, Hotel de l’Europe, до востребования. Оно не дойдет сюды, потому что на следующей неделе я выезжаю срочно в четверг или среду, пробуду несколько дней в Песте, и ровно через две недели в понедельник, сяду на пароход и в пять дней буду в Одессе. Если ты тотчас напишешь по получении этого письма, письмо твое дойдет вовремя в Одессу и доставит мне истинную радость.

Книги, о которых ты мне говорил, мой друг, здесь невозможно найти, только нашла я, и то с трудом, Memoire de Rigoldoche, и чтение этой книги заняло меня; но цинизм ужасен, впрочем каждая и светская женщина с личиной нравственности и добродетели, если бы начала передавать задушевные свои мысли, часто бы смахивала на Ригольдош. Животные инстинкты или страсть так трудно победить и заставить молчать в нас. 

Веришь-ли? Австрия — совершенная Николаевщина; во всех отношениях, право, забываешь, что в Европе здесь… Впрочем поговаривают о конституции, как видно близок последний час ненавистной Австрии.

Читал ли ты La nouvell carte de l’Europe Abocet. Это очень забавно, остроумно и также тем хорошо, что читается в час времени. Француз очень любезно спрашивает там Австрию, за что же она злится? За то ли, что она хочет уменьшить число ее врагов. Это достойно благодарности… и т. д. Но ты в Петербурге имеешь лучше книги, чем здесь, рассчитываю на твое обещание, что зимой ты будешь мне высылать все, что покажется интересным в литературном мире. Перед отъездом моим отсюда еще раз буду писать тебе, из Одессы вышлю тебе мой портрет, фотографию, он очень хорош, я в малороссийской рубахе, без корсета, в споднице, без кринолинов, и на голове очипок вроде ситечка, портрет тебе понравится надеюсь; но я его вышлю только тогда, если получу твое письмо в Одессе. Когда же буду иметь я и твой портрет, мой друг? С каким нетерпением я его ждала, но вообще, если он еще не выслан, пришли мне его в Полтаву, куды ужасно не хочется ехать, мало отрадного ждет меня там, но что же делать! Не смейся и не упрекай меня в малодушии и слабости, за излишнюю мою честность, на моем месте ты право сам бы поступил как я, мой добрый честный друг! До свидания, мой милый, извини мою чепуху, я так спешу, что и не знаю что написала; рассчитываю на твое снисхождение. Целую тебя от всего сердца. Пиши же, если любишь. 

Твой друг. Е. Милорадович.

ІР. — Ф. І. —№ 12467. — Арк. 20–23 зв. Оригінал

№ 5

29го [Сентября], Четверг
на пароходе “Альбрехт”. 1860 [г.]

Долго не получала я от тебя ни весточки, мой добрый друг; мне было грустно, но я не спешила с обвинением; думая что ты мог так скоро забыть меня, и не ошиблась, перед отъездом моим из ненавистной Вены я получила твое письмо. Не скрою от тебя, мой друг, меня огорчил способ, к которому ты прибег, чтобы развлечь себя; подобные утешения удел слабых натур; много можно бы тут сказать, но ты сам решил, что это непростительное детство, кажется раскаиваешься и принялся вновь за прерванные занятия. Ты, конечно, много читаешь, милый друг, а я ровно ничего, в Вене книги французские достаются с трудом; на все положено запрещение, Ригольдош стоила мне больших трудов, а Pasino-Podet и miemoire de Markouski прошу тебя выслать мне в Полтаву с некоторыми другими новыми романами, но о книгах успеем поговорить и после, когда в одной литературе буду искать утешения, теперь скажу тебе, что выехавши из Вены, я провела несколько дней в чудном Песте; из знакомых моих я ровно никого не застала, все они в своих деревнях охотятся; жалела и я, мой добрый друг, что ты не присутствовал при наших митингах. Нет сомнения, что благородная казацкая кровь заговорила бы в тебе, и ты бы не отстал от меня в спичах и в моем сочувствии к Венгрии, которая сильно волнуется, весь их патриотизм состоит теперь в демонстрациях против Австрии, они ужасно боятся за вмешательство России, которая окончательно погубит чудное славянское племя; в Колоколе — первого Октября, следующая статья под заглавием: Последний удар: (Неужели это правда, что Кейзер петербургский сближается с Кейзером австрийским?…? Неужели мы доживем с нашими пятилетними надеждами до этого предела и до этой бесконечности позора. Это уже не ошибка, не слабость, не Панин, это была бы измена, преступление… чем мы заслужили это?… Несчастная Россия! И так ей не отпустится ни одно унижение, ни одно поругание, ни даже дружба с Австрией. Князь Горчаков выйдите в отставку, если это так. Стачку Немцев против России не должен скрепить своим именем Русский; у нас есть довольно Адлербергов, Бенкендорфов, Гедерштремов и других Герштенцвейгов. Ха, ха, ха оба банкротства соединяются для составления такого капитала, чтобы подорвать кредит Европы…Ха..ха..ха.. Не принять ли в пай неаполитанского короля, он стащил что-то из дворца, когда ехал в Гаету. Купончик ему!… В мире нет, не было положения проще яснее, как современное положение России относительно Европы. Ей дела нет до их внутреннего устройства. Ну что с тех пор как в Неаполе перестали пытать арестантов, меньше продают отравленной сивухи откупщики? Или генерал-адъютантов и прочего откупного начальства, оттого что Папу отошлют на срацинское пшено к Абдель-Кадеру или на португальские апельсины к испанской королеве? “Да это все так, но, но, Венгрия!” — Что же Венгрия? “Да это уже близко к Польше”. Вот оно что. 

Кровь четвертованной ими Польши подымается в их глазах всякий раз, когда в Европе освобождается народ. Да неужели Польша жива? Какие обер-фор-шнейдеры резали ее, не Муханову чета, Екатерина, Фридрих, Иосиф, все вторые и все великие. А ведь жива! Что Леди Макбет, вы не думали, что у этого старого народа так много крови? И назначить местом союза Немцев против Славян…Варшаву! Нет, у них, нет ни смысла, ни сердца, ни совести).

Целиком переписала тебе остроумную эту статью, не знаю, угодила ли тебе этим. Быть может тебе было бы приятнее, если бы я о себе более говорила; но в настоящее время качка парохода и ужасная погода, сумрак, шум навеяли такой скукой и усталостью, что ни одна мысль не идет в голову. Знаю только, что нежно люблю тебя, мой друг, а если истинно сознаешь это, к чему писать? Проскучавши в Песте, в понедельник в семь часов утра мы отправились на пароход. Первые два дня погода была хороша, но после начался дождь и сильный ветер, который причиной, что мы опоздали двумя днями в Галац. Гриця мой простудился, он кашляет; я ужасно беспокоюсь, жду не дождусь минуты приезда в Одессу. Завтра вечером будем только в Галаце, а в субботу приедем в Одессу, откуда вышлю тебе мои портреты и напишу хоть несколько слов. Ты уже пиши мне прямо в Полтаву, имея в виду осторожность, потому что письма могут быть прочитаны. Ты спрашиваешь меня, мой друг, что делать с деньгами, которые я тебе заняла. Если возможно, вычевши расходы за чай и папиросы, пришли мне остальные в Полтаву на имя Адольфа Францевича Гибера или просто на мое имя. 

P.S. Так качает пароход, что едва пишу. До свидания. Целую тебя за Грицю и за себя от всего сердца. Завтра день твоих имянин, поздравляю тебя, милый, — и целую тебя мысленно.

ІР. — Ф. І. — № 12468. — Арк. 24–25 зв. Оригінал. 

№ 8

Суб[бота] 26го Ноября 1860 [г.]. Полтава.

Оба мы замолкли, и конечно, по совершенно разным причинам. Хочу думать, что веселье и усердная служба на сторожах у тела императрицы, помешали тебе так давно беседовать со мною, и утешаю себя мыслью, что ты здоров и счастлив. Я же, мой добрый друг, если так долго не писала тебе, то потому что была больна и грустила все это время. Наследственная хандра выжила последнюю мысль из головы и навеяла каким-то унынием и безнадежностью. Были минуты, когда, не доверяя ничему хорошему, честному, я начинала сомневаться и в твоей дружбе и привязанности ко мне. Часто, в порыве негодования, я решала, что сердце русского юноши бьется и любит только по прихоти, а не сознательно, и мне становилось досадно и на весь род человеческий, и на тебя в особенности, мой друг, потому что в тебя я предполагаю душу чистую, сильную, способную на истинную дружбу. Но не правда ли, я не ошиблась? Последнее твое письмо, еще писанное в моем духе, служит мне доказательством, что ты истинно тот человек, которым тебе следует быть. Сколько раз бралась я за перо с тем, чтобы передать тебе мое сердечное спасибо; но я боялась навести на тебя скуку моим заунывным тоном, а развеселиться было не в моих силах. Теперь же, благодаря приезду матери и сестры на душе прояснело, и я в состоянии вновь приняться за нашу дружескую беседу. Вторично судьба противится твоим предприятиям, ты не приедешь? Скорблю об этом, мой друг, но будучи отчасти фаталисткой, я безропотно покорюсь судьбе и нахожу, что разумнее гораздо не брать отпуска на 28 дней. Очень обрадовала меня возможность твоего утверждения в попечители; и не одно эгоистическое чувство одушевляет меня, а глубокое убеждение, что истинное назначение потомка Полуботка быть полезным человечеству, а не потешать Романовское отродье. Впрочем, ты сам моего мнения, мой добрый друг! Вообще мы во многом сходимся!… Повести и статьи, о которых ты мне говоришь, я непременно прочту. Так поразившие тебя, очень хорошо схваченных женских личностей, подобных этой юной Эдит, я не встречала; но читателей одних московских ведомостей много видно между видно между благородным дворянством, подобные личности слишком обыкновенны, но лучше о них не вспоминать, чтобы подчас хандра вновь не одолела меня. После эмансипации многое изменится, и новое поколение, конечно, не представит более такого тупоумия и застоя мысли. В короткое это время как много сделано для развития народа; нельзя не дивиться и не восхищаться этому стремлению к лучшему. В нашей Полтаве, обыкновенно не принимавший участия во всеобщем прогрессе, три воскресенских школы, женская гимназия, в которой все учителя преподают даром; желающих учиться везде так много, что мест не достаёт, что служит доказательством, какая потребность была в школах. Благородное дворянство, купечество сочувствует всему, на словах, но не жертвует ничем, и врядли женская гимназия в состоянии будет продержаться. 

Вообще, жизнь и благородные порывы проявляются во всем, и надобно надеяться, что из всего этого омута выработается, наконец, истинно полезное, честное, свободное и благородное.

Царь наш управляем, добр, благонамерен и это самое лучшее; народ должен сам в себе вырабатываться, а умные цари были всегда деспотичны, и Бог с ними. А сколько живительного, интересного представляет политика в Европе. Будущность Венгрии и Италии в особенности близки моему сердцу. Честная, отрадная личность Гарибальди приводит меня в энтузиазм и восторг, все юное, верующее в добро, конечно, сочувствует Гарибальди, но наши дворяне за пятьдесят лет вопиют против всего свободного и клеймят Гарибальди и соболезнуют переводу нашего Архирея в Архангельск, и оплакивают допущение гласности. Все это в порядке вещей; не даром же Спаситель сказал, что в старые меха не вливают молодого вина, и к старому платью новых заплат не делают. Этим текстом на днях я остановила верующего, христианина с гуманными идеями на словах, но в тайне сохранившего сочувствие к крепостным отношениям. Архирей, перед своим отъездом сказал проповедь, полную умилений, христианской любви, искренности и снисхождения. Высказал он мастерски все, чему так мало верил, сочувствовал, и растрогал до слез всех слушателей. Мужчины даже рыдали, а слезливый пол, конечно, воспользовался случаем привести в действие свои лакримальные гланды. Но он уже уехал и finito la comedia! до приезда нового Архипастыря. Теперь Дворянство держится в оборонительном положении, в ожидании эмансипации заметно начало худеть и задумываться.

Народ ждет с необыкновенным терпением, не знаю, как примет он объявление личной свободы с повинностями, оставленными по-прежнему на два года. Что это за личная свобода, как не гнусная ложь, которой благородное дворянство конечно сочувствует! Теперь у нас три брата Устимовичей, все они огромного роста и кричат невыносимо. Василий, записавшийся в агрономы, лжет не стесняясь и порицает всё; локомобиль у него четвертое слово во всех разговорах. Брат его Николай, воображаемый философ, говорит мало, потому что заикается, клеймит беспощадно всех курящих, нюхающих и пьющих, но на него смотрят как на полуумного и все ему прощают! Григорий же Устимович дубина ещё не сложившаяся, пока молчит и вслушивается в росказни братьев. Признаюсь тебе, мой друг, что три гайдука этих для меня невыносимы их резким тоном и криком. Вообще с трудом переношу я общество с тех пор, как в Полтаве; и лучшие часы провожу в уединении. Английский язык чрезвычайно занимает меня, я предалась ему вполне, и даже меньше читала последнее время. К весне надеюсь говорить хорошо по-английски; метода Робертсона необыкновенно облегчает изучение этого языка, и я с нетерпением жду, чтобы ты мне ее выслал с остальными книгами, о которых я тебя просила, и Робертсона. 

Но этим я не ограничуюсь, мой добрый друг. Вышли для Грици следующие книги. Contes de Perolles, с картинками, в хорошем переплете, Le Berguins des enfants, Les fables de la Fontaine и несколько очень маленьких книжечек с разными историями. Если возможно, я бы желала, чтобы картинки украшали все эти книги и они были переплетены. Гриця с нетерпением ждет обещанные книги и целует тебя нежно. В заключении длинного моего письма я сделаю тебе выговор; скажи, мой друг, к чему ты так часто вспоминаешь о своем долге; заплатишь, когда можно будет! Фраза же твоя, что хорошие счеты делают хороших друзей, извини мне, но неуместна, потому что между друзьями и честными людьми счеты не могут быть дурны. Когда же мы увидимся, мой добрый друг? Про то Бог знает, ответишь ты мне! Пиши же по крайней мере чаще и пришли мне свой портрет. Очень довольна, если хоть один из моих портретов понравился тебе, мой друг!

До свиданья, мой добрый, юный, славный друг. Не забывай меня.

Елисавета Милорадович

P.S.

Пиши, пожалуйста, как можно осторожно, и если хочешь передать что-нибудь мне одной, то обратись к французскому языку. Письма мои русские все читаются. Журнал des deux Mondes я не выписываю, надеясь, что ты распорядишься за меня и выпишешь его через знакомого тебе книгопродавца. Вместе с книгами, прошу тебя, пришли мне и счет за них. 

Еще раз, до свидания. Нежно, нежно целую тебя. Твой друг навсегда. 

ІР. — Ф. І. — № 12471. — Арк. 32–35. На арк. 32, 33 у верхньому лівому куті тиснена монограма “ЕМ”. Оригінал.